Правильный ответ засекречен
26 июля, 2026 Без рубрики
Как московский ДКЭ экзаменует журналистскую совесть в Год единства народов России
ЕГЭ отгремел, но экзаменационный зуд в стране не утих, вот и меня потянуло на самоэкзаменовку. Выбрала «Журналистику» на портале Добровольного квалификационного экзамена – ДКЭ. ДКЭ – московский проект оценки профессиональных компетенций. (https://dke.moscow/) Предлагается тестирование более чем по 70 специальностям в семи направлениях – от инженерии и цифровых технологий до услуг и креативных индустрий. Есть «лёгкий» уровень – до 70 вопросов – и «сложный» – до 100. Положение обещает, что каждый вопрос имеет однозначно определяемый правильный ответ. Набрал больше 55 процентов – получи сертификат. Обжалование результата не предусмотрено, правильные ответы после экзамена не показывают. Вам ставят балл, но не говорят, где вы ошиблись. То есть учиться на своих ошибках невозможно, можно только почтительно верить, что ошиблись именно вы, а не автор вопроса. Особенно это удобно, когда вопрос спорный, варианты двусмысленны, а составитель неизвестен.
Среди вопросов мне, например, попался такой: «На этой неделе отмечается годовщина событий в городе Ходжалы, Нагорный Карабах, когда во время штурма погибли несколько сотен мирных жителей. Какое название для произошедшего будет корректным?» Предлагалось выбрать:
«Расстрел» – ведь люди погибли, и именно так об этом пишут в Баку, где проходит траурное шествие;
«Военная операция» – ведь военные выполняли свой долг, и об этом можно прочитать в армянских СМИ;
«Трагические события» – ведь Армения и Азербайджан по-разному смотрят на случившееся.
Тут я перестала отвечать, у меня появились вопросы к составителям.
Формула «Нагорный Карабах» существовала как советское административное и историко-политическое обозначение. Но в современном тесте 2026 года писать «город Ходжалы, Нагорный Карабах», не упоминая Азербайджан, – это не нейтральная география, а политический монтаж. Сегодня корректно говорить о городе Ходжалы Ходжалинского района Азербайджана, либо Ходжалы в Карабахском регионе Азербайджана. Согласно официальной российской политико-правовой позиции «Нагорный Карабах» не существует как отдельная территория с самостоятельным статусом, а президент России Владимир Путин прямо указывал, что с точки зрения международного права Карабах является частью Азербайджана и именно из этого Россия исходила в своей дипломатической линии. Следовательно, вопрос экзаменаторов некорректен не только в международном, но и во внутреннем российском контексте.
Теперь о сути. Россия пока не приняла отдельного государственного акта, юридически признающего Ходжалинские события геноцидом, но российские государственные СМИ вовсе не описывали Ходжалы как безличные «события», оценка которых зависит исключительно от настроения Баку и Еревана.
РИА Новости – издание государственного МИА «Россия сегодня» – сообщало, что армянские вооружённые формирования окружили и захватили Ходжалы, «устроив при этом расправу над мирными жителями». В том же материале агентство прямо писало, что формирования убили 613 мирных жителей. (https://ria.ru/20020225/79107.html)
ТАСС в сообщении о годовщине указывал, что в ночь на 26 февраля 1992 года в результате столкновения с армянскими вооружёнными формированиями погибли свыше 600 жителей города. (https://tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/4051453)
О юридической квалификации можно спорить, цифры нужно атрибутировать – это и есть журналистика. Она в том, чтобы отделять факт от оценки, а источник от пропаганды. Но массовую гибель мирных людей нельзя превращать в викторину национальных версий. Баку скорбит, армянская сторона, оправдываясь, спорит о квалификации произошедшего, а журналисту предлагают встать между ними и деликатно произнести: «трагические события». Это не нейтральность. Нейтральность – не среднее арифметическое между убитым и оправданием его убийства. Журналистская этика требует не говорить тише, а называть события точнее, видеть не «стороны конфликта», а погибших людей, и не оборачивать ответственность в мягкую упаковку слов.
Представьте тестовый вопрос: как назвать убийство человека, если обвиняемый говорит, что выполнял свой долг, родственники погибшего называют случившееся расправой, а составитель экзамена предлагает журналисту выбрать выражение «трагический инцидент», потому что стороны смотрят на произошедшее по-разному. Разве профессия журналиста состоит в механическом усреднении двух заявлений? Или всё-таки в установлении фактов, проверке источников и точном выборе слов?
Особенно странно видеть такую задачу в тесте, который должен проверять именно профессиональные знания журналистов. ДКЭ позиционируется как платформа Правительства Москвы для оценки компетенций студентов, выпускников и специалистов. В официальном положении говорится, что вопросы разрабатываются с учётом образовательных программ, профессиональных стандартов и требований ведущих работодателей.
И всё это в Год единства народов России. Видимо, единство теперь укрепляют, говоря о чужой трагедии помягче, чтобы не задеть никого кроме памяти погибших.
Зато к словам «русский народ» тест относится с куда большей чуткостью. Вопрос 64: «Как правильно?» – «На благо Русского Народа», «На благо Русского народа» или «На благо русского народа». Какой вариант система считает верным, я не узнаю: ответ закрыт, объяснений нет, обжалование не предусмотрено. Но сама формулировка любопытна. Государственную принадлежность Ходжалы авторы теста теряют без колебаний, зато регистр букв в словах «русский народ» исследуют с трепетом. Странное получается единство – чужую историческую память можно приглушить эвфемизмом, а русскость и народность – непременно проверить на прописную букву. Одно можно сказать и без засекреченного ответа: такой тест – точно не на благо русского или любого иного народа.
После этих экзаменационных странностей я внимательнее посмотрела на остальные задания, оказавшиеся не менее сомнительными. Например, в другом тестовом блоке спрашивается, какой вопрос «не подойдёт» модели Мэделин Стюарт, у которой синдром Дауна. Среди вариантов – вопросы о детских мечтах, любимом занятии и оценке собственных успехов. Наличие синдрома Дауна само по себе не делает ни один из этих вопросов неприличным, корректность зависит от личности собеседника, темы и контекста интервью. Журналист ведь должен видеть перед собой человека, а не диагноз.
Вот ещё любопытный вопрос. «Где найти фотографии с митинга в Париже, чтобы выпустить эксклюзивный материал в кратчайшие сроки?», – спрашивают экзаменаторы. В социальных сетях? В агентствах? В интернет-СМИ? Вопрос не сообщает ни обстоятельств, ни редакционных ресурсов. Нет ни слова об авторских правах и проверке подлинности снимков. Эксклюзив, судя по всему, начинается там, где заканчивается верификация.
Идём далее. «Вам нужно снять фоторепортаж о стене на границе США и Мексики. Выберите самую успешную стратегию получения интересной фактуры». Варианты: снять людей, которые готовятся к побегу через стену или уже её преодолели; снять всю стену километр за километром; снять сам процесс побега. Ни слова о безопасности людей в кадре. Ни слова о том, что нелегальное пересечение границы – не «интересная фактура», а чужая уязвимость в секунде от ареста или депортации. Тест не предлагает поговорить с пограничной службой, юристами по миграции или самими мигрантами после того, как они окажутся в безопасности. Нет ни слова о том, что публикация лица может облегчить идентификацию и превратить кадр в материал для преследования. Нет, «самая успешная стратегия» – быть рядом в момент, когда человека можно поймать в буквальном смысле слова. Журналистика как сафари.
А как вам вопрос про некрологический аутсорсинг? «Умерла известная балерина, вам поручили освещать её кончину для еженедельника крупной газеты. Какими будут ваши действия?» Варианты: позвонить родственникам и добыть эксклюзив «несмотря ни на что»; поискать информацию в интернете, «чтобы никого не беспокоить»; и – внимание – «съезжу к её дому, поговорю с консьержем, соседями и знакомыми, которые горюют меньше, чем близкие». Выбирать предлагается между бесцеремонностью, ленивым копированием интернета и охотой за людьми с якобы пониженным уровнем скорби. Нормального профессионального варианта нет – проверить факт смерти по надёжным источникам, связаться с представителем семьи или учреждения, выразить соболезнования, объяснить цель обращения и спокойно принять отказ. Но особенно хороши те, кто «горюют меньше». Близких беспокоить пока рано, зато консьерж эмоционально дошёл до кондиции…
Ещё один перл: «Вас отправили в Париж для съёмок сюжета о «жёлтых жилетах». С кем вам НЕ обязательно говорить, чтобы материал получился полным?» Варианты: участник демонстраций, простой житель Парижа, полицейский, владелец магазина на площади, где проходит демонстрация. Уличный протест – пример материала, где нужны голоса всех четырёх сторон: тех, кто вышел на улицу, тех, кто их разгоняет, тех, кто теряет выручку из-за разбитых витрин, и тех, кто просто живёт в этом квартале и не может доехать до работы. Без темы сюжета, его хронометража и редакционного задания определить «необязательного» собеседника невозможно. Для материала о действиях полиции набор героев будет одним, для сюжета об ущербе городу – другим. Вопрос не проверяет умение расставлять приоритеты, он тренирует привычку считать одну из сторон конфликта заведомо необязательной.
А ещё в тексте предлагают определить, сколько вопросов журналист успеет задать за десять минут: три, пять или семь. Видимо, длина ответов собеседника теперь тоже утверждена положением ДКЭ.
Ко всем этим вопросам у меня накопился свой – уже не тестовый список.
Кто подготовил и утвердил этот экзамен? Почему Ходжалы обозначен без упоминания Азербайджана? Как такая формулировка соотносится с публичной позицией президента России и с тем, как Ходжалинскую трагедию описывают российские государственные агентства? Кто решил, что журналистская этика – это угадывание между тремя заведомо сомнительными вариантами? И будет ли весь тест передан на независимую профессиональную и этическую экспертизу? Отдельный вопрос о правильных ответах. Положение обещает, что у каждого задания есть один-единственный ключ. Но участнику этот ключ не показывают, объяснений не дают, а обжалование не предусмотрено. Вас оценили – и достаточно. Где ошиблись, почему ошиблись и не ошибся ли сам составитель, знать не положено.
Хотя один вопрос в этом тесте всё же прозвучал как ответ сразу на все предыдущие. Вопрос под занавес: «Как правильно?» – «Я разочарован, также как и он», «Я разоварован, так же как и он» (с опечаткой!), «Я разочарован так же, как и он». Кто такой «он» в этом предложении, тест не уточняет, но подозреваю, он тоже проходил ДКЭ. Здесь я, впервые за весь экзамен, не сомневалась ни секунды, не потому что вспомнила правило, а потому что формулировка идеально совпала с чувством. Вопрос был о грамматике, а ответ оказался о профессии. Не о том, как обучают, а как отучают от неё. Составители – на пересдачу!
©Эмилия Деменцова